«Хроника одного класса»

«Иных уж нет, а те далече…»
/А. С.Пушкин. «Евгений Онегин»/

Первый послевоенный выпуск .

Первый послевоенный выпуск .

Урок алгебры в 10-м классе (фото из газеты "Надніпрянська Правда" май 1947г.   Слева направо:  второй план-  Игорь Мордоненко (он же Кома длинный). Первый план-  ВикторОднаждов, Эрик Бенюх. Второц план, в центре Владимир Басс, , рядом Виктор Зебров. Третий план,  Преподаватель Лариса Григорьевна Пилипенко (щна же "Лариса крыс). Рядом Юлий Райзер. Дальний план, центр Шура Ходорковский.

Урок алгебры в 10-м классе (фото из газеты "Надніпрянська Правда" май 1947г. Слева направо: второй план- Игорь Мордоненко (он же Кома длинный). Первый план- ВикторОднаждов, Эрик Бенюх. Второц план, в центре Владимир Басс, , рядом Виктор Зебров. Третий план, Преподаватель Лариса Григорьевна Пилипенко (щна же "Лариса крыс). Рядом Юлий Райзер. Дальний план, центр Шура Ходорковский.

1. НАЧАЛО

Я вернулся в Херсон в середине мая 1944 года, через 2 месяца после его освобождения. Город, а точнее, его центр, лежал в руинах разрушенных бомбёжками и пожарами зданий и сооружений, большинство осталось ещё с начала войны.
Особенно было жаль разрушенного до основания знаменитого театра, третьей в мире уменьшенной копии Венского и Одесского оперных театров, построенного 1.10.1889г по проекту Ф.Фельнера и Г.Гельмера. Взорван он был почти через месяц после освобождения, в начале апреля. В нём должно было состояться праздничное провозглашение Херсонской области. По неизвестной причине сроки этих событий не совпали, и в театре никого кроме уборщицы не было. Она выжила «чудом», оказавшись под аркой главного входа в зал, единственно уцелевшей конструкцией. Это явно была диверсия. Я ещё застал сохранившиеся по всему цоколю трафареты «Проверено. Мин нет».
Город был пуст. Незначительное количество людей занималось разборкой руин, восстановлением мелких предприятий, на некоторых уже производилась самая необходимая продукция. Восстановлением жилого фонда занимались немецкие военнопленные. Зато рынок был, что называется, завален овощами по необычно низким ценам. А после обеда можно было прийти на базар, где на стойках валялись груды редиски, ранних огурцов, зелёного лука, пучков щавеля.
Дело в том, что из-за отсутствия работы почти всё население города разбрелось по ближайшим сёлам и занималось огородничеством. Потребителей не было, а всё непроданное уносить не собирались.
Немного истории. До войны Херсон входил в состав Николаевской области. По легенде, очень похожей на реальность, он стал областным центром благодаря случайности. Херсон и Николаев оказались освобожденными в один день 13 апреля. Ю. Левитан в официальном сообщении по радио объявил — «Сегодня в результате успешного наступления войск 4-го Украинского фронта освобождены два областных центра город Херсон, город Николаев…» Об ошибке доложили И. Сталину. Он в ответ заметил: — » Юра никогда не ошибается». Этого было достаточно для Совнаркома СССР вынести постановления от 30 марта 1944г. о создании Херсонской области.
Территориально учится, я буду должен в единственной мужской русской средней школе №20. Она располагалась на перекрёстке улиц Ленина и проспекта Ушакова. Перед ним был небольшой сквер (старое название Гимназический бульвар) с памятником В. Ленину. Мы же жили на улице Ленина, примыкая ко двору Обкома партии.
Через несколько дней «по тимуровской почте» меня пригласили в школу. Собрали т.н. старшеклассников – 12 человек восьмого и 6 человек девятого классов. Нам предложили принять участие в подготовке школы к учебному году. В двухэтажном здании шёл ремонт второго этажа и крыши после пожара от зажигалки ещё с 41-го.
Тогда я познакомился со своими будущими однокашниками: Шурой Ходорковским, Сюней Сосиным, Юлием Райзером, Костей Ставицим Фимой Кнайфельдом, Борисом Ритциком., Борисом Бернадским. Владимиром Медведевым, евреями и с Михаилом Плужником, Юрием Ляхом и Борисом Морданенко. И в дальнейшем 2/3-ти класса состояло из евреев. О таком соотношении мы тогда не задумывались.
Для объяснения такой ситуации, нужен экскурс в историю Юга Украины. Во время Русско — Турецкой войны 1835-39гг. в дельте Днепра, в 1737 году Запорожскими казаками было построено укрепление Александров Шанец, контролирующее знаменитый торговый путь «Из хазар в греки». После второй Русско-Турецкой войны 1768—74гг. и заключения Кючук-Кайнаджирского договора России отошли земли Причерноморья – Таврии. Для защиты южных границ от неспокойных крымских татар, Екатерина П, по рекомендации Г. Потёмкина, указом от 18 июня 1778 года повелела построить на месте укрепления крепость и город Херсон (Новый Херсонес). К концу ХШ века Екатерина П решила освоить богатые Таврические земли и издала указ о льготном наделе земель колонистам из расчёта 10 десятин на душу (вспомните «Мёртвые души» Н. Гоголя и афёру Чичикова). Для этого она пригласила и своих земляков из Южной Германии. Многие немцы откликнулись на это. В то время в Германии ещё было крепостное право. Поэтому знатные бароны привезли с собой крепостных разных национальностей, в том числе много еврейских семей. Так, барон Фальц в 1803 году привёз 16о семей, в т.ч. 93 еврейских, среди которых был мой пра-пра-пра-прадедушка конюший Ровуэн бэн Давид из Йены (так по крепостному реестру). Около полусотни еврейских семей привёз и барон Фейн. В 1805 году они объединились в семью Фальц-Фейнов. Самую богатую в России, господствовавшую по левобережью Днепра, владея землями и более сотни поместьями (де-юре 99, т.к. более владеть, мог только Государь). Мелкопоместные немецкие колонии возникли на правобережном Южном Буге и несколько – вдоль левого берега Ингульца. Колонии свободных немецких евреев обосновались на правом побережье Днепра у р. Ингулец. В начале ХХ века на территории Таврической губернии, а затем Херсонской области была довольно многочисленная еврейская диаспора, насчитывающая более 40000 человек. Из них половина сельских жителей.
В начале войны из города значительная часть евреев эвакуироваться на восток не успели и не могли. Поэтому многие подались в еврейские колонии Калининдорфского района. До сентября 1943 года они жили и работали спокойно. Немцы, вернее полиция румынской администрации наведывалась только для сбора натурального налога. В сентябре, видимо чувствуя поражение Германии, началось массовое уничтожение евреев. В посёлки приезжали машины СС, загружаясь не только продуктами, но и пожитками, затем расстреливали поголовно всех. Каким-то образом укрыться в херсонских степях было невозможно. Многие попытались добраться до единственной переправы через Днепр в Бериславе. От гибели уйти им, к сожалению, не удалось.
После освобождения города, в первую очередь вернуться домой поспешили эвакуированные евреи, что бы успеть поселиться в свои квартиры. Слухи о занятии квартир понаехавшими областными работниками и службами распространялись быстро. Мы в свою квартиру не успели. Её заняли под финотдел. Предложили в том же дворе в коммунальную двухкомнатную квартиру для двух семей.

2. ШКОЛА И ЕЁ ПРОБЛЕМЫ

Нам поручали различные вспомогательные работы. Мы переносили пучки камыша из порта для утепления крыши. Мешками таскали консервные банки со стеклотарного завода для остекления окон. Разгружали подводы с углём, рубили дрова для котельной. Подносили строительные материалы и убирали мусор. Белили и красили. Оплатой были бесплатные стандартные завтраки в столовой ПТУ: гороховый суп из концентратов с кусочком хлеба и овсяный кисель с пятидесятиграммовой дрожжевой «школьной» ржаной булочкой, присыпанной сахарином. По тем временам незабываема вкуснотища.
Тогда же сложилась группа друзей, впоследствии, «камчадалов». В неё почему-то вошли только евреи, кроме «нейтралов» Ю. Райзера с Ф.Кнайфельдом. Дружеские отношения сложились и у «европейцев».
1сентября класс пополнился новыми ребятами. Первый ознакомительный урок запомнился бурным весельем, когда при перекличке был назван Басс Владимир. Из-за парты «приподнялся» маленького роста худющий бледный мальчик и фальцетом пропищал –» Эо я». Через некоторое время неудержимый хохот прекратился лишь с появлением встревоженного завуча, которая долго не могла понять причины такого нарушения дисциплины.
Первая проблема школы – учителя. Директором был историк И.Н. Руденко. Завучем была Лидия Криворучка, она преподавала зоологию и биологию. Мы её называли «Кривоножкой» – она прихрамывала из-за разной длины ног. Классным руководителем была Бэла Григорьевна (фамилии не помню) преподаватель математики. Маленькая ростом, мать одиночка с двухлетним сыном инвалидом. Не смотря на загруженность в школе и дома, успевала активно организовывать самодеятельные концерты на праздники. Жила она в соседнем со школой доме. Это были профессиональные педагоги. Остальные «учителя» были людьми случайными.
Русский язык и литературу преподавала Рита, фронтовая сестра с несколькими орденами и медалями. После контузии у неё были разные брови, одна с приподнятым краем, другая вниз. У неё были очень длинные смолистые волосы, которые она умудрялась накрутить конусом высотой сантиметров 20. Я это к тому, что ей Вовка Медведовский посвятил балладу в стиле «Слово о полку Игорева –» А царица Рита воседаша на стуле высокоим и своею причёскою величезною подпирает горы Карпатские. Одна брова её парит орлом под облаку, а друга растекашится серым волком по земли … » и т.д.
Немецкому языку нас учила по совместительству переводчица в лагере немецких военнопленных Берта Моисеевна Мазлина. Я до сих пор не понимаю, почему почти никто, кроме Виктора Борисова, врождённого полиглота, немецкого не знал.
У меня лично своеобразное отношение к иностранным языкам. На моём четвёртом году жизни, в немецком поселении Гликсталь, где служил отец, меня ребятня «учила» высокой многоэтажной ненормативной лексике под видом немецкого языка. Когда я похвастался своими достижениями в присутствии гостей, послав их вместо «здравствуйте» в соответствующие места, я получил серьёзную взбучку, запомнившуюся на всю жизнь. А через год в еврейском местечке Балта, куда перевели отца, меня реально обучали идиш, но наиболее оскорбительным выражениям. Очередное хвастовство завершилось очередным наказанием. А через пару дней третье взыскание, после запоздалой жалобы раввина, на моё «приветствие «, окончательно закрепили условный антиязычный рефлекс. В школе — «натянутая» тройка по немецкому языку. В институте — «вынужденный» зачёт по английскому языку. И сейчас, в Израиле, почти за 15 лет, не смотря на усиленную учёбу, мой лексический запас еле – еле превысил уровень Элочки Щукиной, но не дошёл до уровня Фимы Собак (см. «12 стульев» И. Ильфа и Е. Петрова). Простите за небольшой экскурс в моё детство.
Украинскому языку нас учил брат знаменитого в области хирурга П. Юрженко, по образованию ветеринар. Сын хирурга, он же племянник «украинца», Вадим, учился с нами.
Военруком был инвалид войны, бывший лейтенант Ю. Гойфман, сын управляющего Сбербанком.
Географ – неудавшийся геологоразведчик Н. Г. Соколов, «отмывший кровью» в штрафбате какую-то провинность ещё в предвоенной экспедиции.
Следующие проблемы чисто организационные.
В частности — материальное обеспечении учебного процесса. Это учебники, тетради, ручки и прочая канцелярская мелочь.
С учебниками справились быстро. Часть учебников собрали обходами по домам, а часть оказией привезли из Киева. Распределили их по группам от 2-х, до 4-х человек. Этими группами и выполняли совместно домашние задания.
С тетрадями оказалось гораздо трудней. Какую-то часть получила школа, но, в основном для младших классов. Нам выдавали тетрадные листки только для кон-трольных работ. Мы же писали на чём, кто мог достать. У меня была довольно толстая книга «Коневодство» общая для всех предметов.
Как ни странно, но сложней всего оказалось с ручками. То ли по халатности, то ли по несообразительности, то ли отдел наробраза не заказал, а торговая сеть не завезла ручек. Простую деревянную ручку с пером можно было купить за два хлебных талона, а «роскошь» — металлическую трубку с карандашом и пером — за пачку махорки, или пакет спичек (100шт.), или пол стакана соли. Перьев даже на базаре было не достать. Их можно было только выиграть «в пёрышко». Битой или пятаком надо было перевернуть перо. Перевернул – твоё, а нет – отдаёшь своё.
Стеклянными чернильницами «невыливайкамии» полностью обеспечил завод стекольной тары. После консервных банок это был второй массовый заказ. Вообще, с этим заводом городу повезло. Он был построен в 1936году и относился к химической промышленности, поэтому оказался далеко за городом, километров семь от центра. Возможно, из-за этого он остался целым и работоспособным.
А вот с чернилами был дефицит. Первое время пользовались синькой для белья, уже позже появились чернильные таблетки.
Надо отдать должное директору И. Руденко и химику Я. Ришину, которые смогли хорошо для того времени оборудовать физический и химический кабинеты не без значительного участия больниц.
Следующая проблема оказалась незнакомой для преподавательского состава – это общения с женскими школами. Их было две. С какой из них, и как завязать отношения? Приближался праздник Октября. Бэла Григорьевна подготовила довольно большую концертную программу, в основном со средними 5-7-ми классами. Участвовал в ней и я. У меня неплохо получалось читать детские стихи детским голосом. Некоторые я ещё помню и сейчас. Вопрос приглашения девочек решался на комсомольском собрании. Было 3 варианта: школа №10, обслуживающая детей центра города, школа №14, в основном для детей окраин, и пригласить девочек из обеих школ. Большинству было всё равно, т.к. знакомств с девчонками завести, ещё не успели. А тех, у кого были родственницы, соседки, знакомые, разделились почти поровну. Поэтому окончательное решение приняли по рекомендации начальства – пригласить обе школы. И такое решение оказалось самым неправильным.
Дело в том, что город был поделен различными группировками, в зависимости от районов и учебных заведений. Первые были хулиганские и преступные банды: «Чорная кошка», «Голубая лента», Военские, Забалковские, Мельницкие и т.п.
Вторые поделили город школы №6 и наша №20 – контроль центра, дворец Пионеров, променад по 4-м кварталам центральной улицы Суворовской.
Высшее мореходное училище — парк КиО с танцплощадкой.
Моррыбтехникум – Забалка, Кузницы.
Женские школы разделили город на западный и восточный районы по центральной улице им. Карла Маркса. Причём, сквер на этой улице был нейтральным местом свиданий. Табу для любых конфликтов.
Сразу после войны из-за разных банд по городу ходить в вечернее и ночное время без оружия было очень опасно. Убийства, грабежи, изнасилования, случались, чуть ли не ежедневно. Впоследствии даже был обнаружен в подвале поповского дома, в центральном соборе цех, где из убитых варили мыло. Поэтому почти все наши ребята имели оружие. У Кости Ставицкого был Браунинг 9-го калибра, который ему оставил на хранение его дядя. У меня Вальтер 6,25, дяди Пинкаса, который я нашёл у бабушки после его ареста, как еврея за плен, побеги, партизанство и окончание войны в Советской Армии. Были и три обреза немецких винтовок. Мы с Виктором Борисовым случайно нашли в протоке Кошевой, на дне у моста на Потёмкинский остров. Мы там соревновались, кто дольше пробудет на дне с ведром на голове и камнем в руках. Откуда там могло оказаться немецкое оружие – не раскрытая тайна.
Возвращаюсь к теме.
Так вот, к вечеру 5-го ноября для приёма гостей был подготовлен спортзал с маленькой сценой и зрительских скамеек из досок, позаимствованных с ближайшей стройки. Табуретки и стулья под доски принесли из домов ученики жившие поблизости. Получилось так, что девочки из 10-й школы пришли раньше. А пришедшие позже, из 14-ой отказались заходить, и после длительных уговоров большинство ушли. Остались только те, у кого были знакомые ребята. По поводу такого конфуза была даже небольшая заметка в областной газете, а руководство школы получило нахлобучку. В последующем приглашали представителей женских школ по очереди, раздельно, по персональным приглашениям.
Несмотря на конфликт, концерт прошёл на ура. А мой номер, когда меня в коротких штанах взгромоздила низенькая «мама» Белла Григорьевна, вызвал такой смех, что одна из досок под девочками сломалась. Их падение оставило от всего концерта незабываемую память.
Вообще-то на протяжении всей учёбы различных праздников, не только в знаменательные дни, но и просто по поводу окончания кварталов, на каникулы и пр. было много. Частью в школах, а больше во дворце пионеров, с различными играми, лотереями и обязательными танцами.
Проблемы классные.
Довольно быстро наш класс разделился на четыре группы: камчадалы (задние парты), европейцы (передние парты) и две независимые пары: Кнайфелд – Райзер и Кома длинный (Морданенко) – Кома короткий (Игнатюк).
Камчадалы — 9 евреев, ставшие близкими друзьями не только в школе, но и после неё. Европейцы были индивидуалисты, в основном дружили не более двух человек. Раздел образовался сначала по учебным успехам. Камчадалы в основном троечники. Европейцы отличники и хорошисты. Противостояние выразилось в создании подпольных газет: «Голос Камчатки» и «Вестник Европы». В них доставалось критики, шаржей, карикатур и комментарий об учебе, спорте, и прочие разные темы не только «противникам», но и учителям.
У нас, камчадалов, главным редактором был единственный круглый отличник, кандидат на Золотую медаль — Борис Ритцик, художник – Виктор Борисов, рифмоплёт – Володя Медведовский. Эмблемой нашей газеты был контур Камчатского полуострова с фигурой «молящегося мусульманина», из задницы которого в вулканическом извержении указывался очередной номер. У европейцев название газеты писалось готическим шрифтом. Первые газеты издавались на обёрточной бумаге, выклянченной в магазинах. Позже, в 9-м классе уже на ватмане. В школьном музее сохранился один экземпляр «Голоса Камчатки», подаренный на 30-летие выпуска Шурой Ходорковским. Остальные номера, а их за всё время было выпущено около двух десятков, похоронены в чьих-то архивах. Несколько экземпляров уничтожили учителя.

3.БУДНИ.

Учебный процесс происходил, как обычно и мало чем отличался от обычных школьных будней. Учёба учёбой, а мелкие стычки, чаще всего по незначительным событиям иногда случались. Вообще-то можно утверждать, что класс был довольно дружным. Несколько в стороне были два участника войны, значительно старше нас — Виктор Однаждов и Виктор Зебров. У них была своя жизнь, о которой мы не имели информации, да и не очень пытались её узнать.
Как обычно сбегали с уроков по разным причинам. Зимой пересиживали у кого-нибудь в квартирах. С весны, а именно с 14 марта (ставшего традицией) начинался купальный сезон. Тогда удирали на Днепр купаться или потренироваться греблей, перегоняя пассажирские шаланды в Голую Пристань или в Цюрупинск.
Была и общественная работа по школьной программе внеклассной занятости и по комсомольской линии. Я, например 2 года был пионервожатым в 4-5 классе.
В летние каникулы кое-кто поехал в пионерские лагеря подзаработать вожатыми. Наша компания активно занялась спортом – плавание, гребля, парус в яхтклубе. Кроме того, мы занимались пиратством. К нам примкнул Миша Плужник, красивый высокий парень с Военного форштадта. У него был охотничий «каюк» (узкая лёгкая двухфорштевневая двухместная лодка, легко проходящая в камышах).
По Днепру и его притокам летом баржами завозились овощи и фрукты для рынка и консервного завода. Как правило, это были караваны из двух барж, буксируемые небольшими дизельными катерами. При подходе к нашей засаде в камышах, начиналась нападение. Быстро шли на абордаж. Один вскарабкивался на борт, а гребец отгонял лодку. За борт выбрасывалось пару ящиков с овощами или несколько арбузов. Пока шкипер доставал ружьё, заряженное солью, «грабитель» прыгал в воду. Затем все это собиралось. На каком-нибудь острове устраивали пир. Кое-что оставалось и для дома. Какое-никакое подспорье. Всё это делалось безнаказанно, не считая необходимого отмачивания солевого заряда неуспевающего вовремя покинуть баржу. Водной милиции тогда не было. А размер нашей добычи не составлял и доли процента «естественных» потерь продуктов.
День Победы мы отмечали дважды. Наша квартира находилась почти напротив трибуны для руководства при праздничных парадах и демонстраций по улице Ленина. Почти вся улица была оборудована радиорупорами. После 1-го Мая их не демонтировали. В воздухе уже «пахло» окончанием войны.
Неожиданно 4-го мая, утром послышалась суматошная стрельба и ракеты. У громкоговорителей собрались кучки людей, ожидавшие официального сообщения. Никто не ходил на работу, ни в школу. Однако скоро радость прошла. Кто-то, кто по радио услышал о взятии Берлина, спровоцировал информацию о Победе.
9-го мая мы проснулись на рассвете около 5-ти часов утра от громкого голоса Ю. Левитана. ПОБЕДА!!!
Мы распахнули окно. Утренняя прохлада ворвалась в комнату. Я накинул мамино пальто и взобрался на подоконник. После повтора сообщения, я спрыгнул со второго этажа, подобрал подол пальто и помчался к друзьям. Шура Ходорковский, Боря Ритцик и Митя Беднарский жили все рядом в начале улицы Ленина. В их районе громкоговорителей не было, и они крепко спали. Я мотался по квартирам и будил их. Сначала мне не поверили и считали, что это очередная «провокация». Когда я их убедил и мы, уже вместе с родителями и соседями помчались к трибуне, там уже было много народа. На трибуне уже было начальство, которое просило народ разойтись по предприятиям, организациям, школам и принять участие в демонстрации и митинге. Я еле пробрался домой и мама с Толей поздравили меня и с Победой и днём моего 16-тилетия.
Демонстрация прошла в первом часу дня, но развлечения, поздравления, пикники продолжались до вечера. А вечер завершился залпами пушек канонерской лодки и ракетным фейерверком. Примерно в 4-м часу к нам зашёл участковый милиционер и пригласил в отделение милиции. Там собралось ещё два парня и девушка у паспортного окна. Начальник милиции нас торжественно поздравил и досрочно, экспромтом вручил паспорта (правда, без фотографий, их приклеили через несколько дней). С тех пор для меня День победы одновременно и радостный и немного грустный – день рождения отмечался вторым планом, так сказать, между прочим.
Маленькое замечание по национальному вопросу (сегодня почему-то ставший весьма популярным). Как ни странно, нас «Ташкентским фронтом» не попрекали. «Неуютными» в устах не евреев были анекдоты про евреев. Среди «своих» они воспринимались спокойно. Слово «жид» в бытовом контексте, как например «понаехала тут всякая жидовня», хоть и слышалось часто, особенно на рынке, бурных отрицательных эмоций не вызывало. Но помню один эпизод, в каком-то конфликте на танцах в пионердворце с представителем школы №6, меня обозвали жидом пархатым. Я психанул, и хотел хорошо врезать автору. Но зачем-то спросил: — » а почему именно жид должен быть пархатым?». Он с каким-то испуганно-растерянным видом пожал плечами. – «Ты хоть знаешь что это такое?» – продолжил я. В ответ, – «Та н1, т1льк1 чув про таку лайку». У меня всякая агрессия улетучилась. Мы посмеялись, и конфликт был исчерпан.
И в дальнейшем, на всём протяжении моей жизни в Украине, с агрессивным бытовым антисемитизмом я не сталкивался. От государственного антисемитизма по-страдал, в политический не вмешивался.
В 1971 году от многих популярных лиц и руководителей, под всякого рода угроз, требовали публично высказаться по поводу сионизма, практически, выразившемуся в массовых (для того времени) заявлениях о выезде в Израиль на ПМЖ. Честно говоря, я к такому явлению относился отрицательно. Но от комментариев сумел воздержаться. Отец под давлением был вынужден принять участие в небольшой антисионистской брошюрке «Ми судимо с1он1зм» (издательство «Таврия» Симферополь 1971г. цена 14 коп.), за что не мог себе простить, и каялся всю жизнь.

4. ПАУЗА.

Праздник прошёл. Мы с нетерпением ожидали демобилизации отца. Жизнь становилась всё круче. К тому времени почти все вернулись в город. Восстановилась работа базовых предприятий — судостроительного и судоремонтного заводов, комбайнового завода, консервных завода и фабрик, различные артели бытовых услуг, строительство жилья, социальной структуры, дорог. Количество продуктов резко сократилось, и цены бурно взлетели почти на недосягаемую высоту. Мать ушла из Красного креста, её послали руководителем «вторчермета». Работа более оплачиваемая и с возможностями изредка, из командировок привозить хоть какие-то продукты. Но перспективы прокормить двух голодающих пацанов без отца не предвиделась. Вскоре мы получили от отца письмо, что он едет на Восток. Началась война с Японией. Тогда же он порекомендовал поступить в военное училище. Случайно сохранилось направление от руководства госпиталя, где я служил ездовым с осени1942 года до февраля 44-го, в военно-медицинское училище. В августе я поехал поступать в Одесское военно-морское фельдшерское училище. Экзамены сдал вполне прилично. Нас, роту, прошедших конкурсные экзамены зачислили абитуриентами и направили на курс молодого матроса. Курсы проходили в Лузановке на Пересыпи, в полуразрушенном пионерском лагере. Лучше сохранилось здание администрации. Там разместился штаб курсов. Мы оборудовали две сохранившиеся коробки спальных корпусов, перекрыв, вместо отсутствующих крыш настилом из веток. В одном — экипаж (казарма по-флотски), в другом камбуз со столовой.
Я оказался в роте самым молодым, остальные успели повоевать, и единственным евреем. Эти, свои недостатки, мне дали почувствовать сразу. Расписание было жёстким. Подъём в 6 утра, бегом в одних трусах (в отличие от других родов войск моряки кальсоны не входили в обмундирование) на море, независимо от погоды. В сентябре было полбеды, а в октябре уже проблема. Зарядка. Построение. Перекличка. Завтрак. Четыре часа маршировки с винтовкой. Обед. Дневной сон. Два часа спорта. Три часа уставы и оружие. Ужин. Политчас, Час личного времени. Пятикилометровая прогулка маршем, ускоренным маршем, бегом и с песней. Вечерняя поверка и спать (под дождём в мокрой постели при ночных температурах 10 – 5 градусов). Вахта в наряде занималась уборкой территории и экипажа, чисткой гальюна (уборной – яма с сеткой брёвен огороженная камышом), кухней.
Сложности начались через несколько дней. Первая неприятность – внеочередные наряды за неправильно отдаваемую честь. С младенчества мне искрой конденсатора пробило правый мизинец, и он плотно не прижимался к ладони. Внеочередные наряды для меня были постоянно в гальюне.
Затем пошли наказания за сон во время изучения уставов. После дневных нагрузок не заснуть при нудном чтении устава было для меня и не только, невозможно. Наказание за сон: последовательно – стойка с винтовкой «на плечо», по команде » смирно» и 2 внеочередных наряда.
Однако такие издевательства закончились примерно через пару недель. Начались тренировки на шлюпках. Вот тут уж я себя показал во всей красе. Сразу оказалось, что кроме меня никто этого делать не умел. Поэтому меня утвердили загребным. А это уже хоть какая, но должность, хоть и без звания. На борту после офицера я второй человек. Вот только «командир» отделения пока ещё не утихомиривался.
В октябре начались курсовые зачётные соревнования по гребле. Конечно, наша шлюпка была вне конкурса. Через пару недель подготовка к предпраздничным окружным соревнованиям сборных команд судов Одесского ВМФ. Наша шлюпка вышла в полуфинал. И вот тут-то произошло уникальное в своём роде событие. Я сломал весло!
Маленькая справка. Вёсла ломаются в двух случаях: а) обычно при «ловле щуки» т.е. при малом угле атаки гребка, лопасть тонет и за счёт инерции шлюпки весло ломается у валька, б) при правильном, но мощном гребке очень редко ломается сама лопасть весла. Первое наказуемое, второе наградное.
В вооружении шлюпок кроме спасательных жилетов, ракетниц и НЗ, входит комплект запасных вёсел. Я успел сменить весло, и мы всё равно вышли в финал. К сожалению, первенство мы не завоевали, но моё обломанное весло попало в музей, а я получил официальную благодарность от командующего. После чего все проблемы прекратились, а я ходил в ореоле славы.
3 ноября внезапно неожиданно появился мой отец. Он каким-то чудом сумел «дезертировать» с Дальнего Востока. Дело в том, что после победы над Японией, де-мобилизация была официально запрещена. В венных билетах ставилась не обычная печать, а с цепочкой по контуру. С такой печатью при отсутствии командировки «депортировали» по месту службы с разбирательством на месте. Начальник госпиталя откомандировал отца с санитарным поездом в госпитали Средней Азии. Сдав раненых, он не вернулся, а приехал домой. От серьёзных последствий его спас т.н. «белый билет» – освобождение от воинской повинности по состоянию здоровья. Он был инвалид войны 2-й группы, потеря зрения в результате контузии.
После всех эмоций встречи, у нас состоялся короткий разговор.
— Как ты представляешь своё будущее?- спросил отец.
-Корабельным врачом, — почти не задумываясь, ответил я.
-А как ты себе представляешь стать врачом? – его следующий вопрос.
-После училища, медицинский институт, или в академию. Я над этим пока ещё не думал.
-А теперь послушай меня. После училища ты становишься офицером, со сроком службы 25 лет. Фельдшером ты, может быть, и попадёшь на корабль, но скорее всего, будешь в береговой санинспекции.
— Но ведь я смогу продолжить учёбу, — перебил я его.
-Может быть. Но учти, во-первых, на судах врачебной практики тебе не видать, а во-вторых, в высшие медицинские заведения из армии только направляют, если ты покажешь себя не только хорошим специалистом, но и политически грамотным. Но какое руководство пожелает отказаться от хорошего работника? А при других обстоятельствах тебя рекомендовать не будут.
— Так ты считаешь, что у меня стать военным врачом шансов нет?
— Почему? Есть, но очень мало. Надёжнее окончить школу, затем медицинский институт, а уже став врачом можешь служить в любом роде войск, если тебе уж очень хочется быть кадровым военным. Так что выбирай – училище или школа.
-А я ещё имею право выбирать, ведь утром 7 ноября мы принимаем присягу перед парадом. Меня отпустят?
— Конечно, ведь ты ещё не военнообязанный, да и начальник медчасти мой однокашник, подсобит.
-Если честно, меня вообще-то военная служба не очень прельщает. Я еду домой.
На следующий день, отметив накануне в ресторане аж три радостных события – встречу с отцом, встречу однокашников и моё возвращение домой, к вечеру были дома.

5. 9-й КЛАСС.

В школе за время моего отсутствия произошли перемены.
Во-первых, школа переехала в новое здание, на углу улиц Ленина и Говардовской (сейчас проспект Ушакова). В архитектурном отношении это была копия прежней школы и, кроме дистанции к ней, ничем не отличалась от прежней. Даже класс был на втором этаже и именно предпоследним в правом крыле. Двор был чуть больше, но планировка такая же (например, туалет в правом от ворот углу двора).
Во-вторых, появились новые настоящие учителя. Классным руководителем и «классным» учителем по физике Николай Иванович. «Классная» учительница русского языка и литературы, Мария Владимировна (она же «Суворов»). Лариса Пилипенко – «классный» математик (она же «Лариса крыса») — молодая девушка, только после института, но очень талантливая.
Учиться стало намного интересней. Подтянулась и дисциплина. Повысились требования. Школа нуждалась в медалистах – наиболее эффективная популярность
Появилось, несколько новых ребят, но большинство из них оказались «перелётными». Это были дети новых, зачастую оказавшихся временных областных и го-родских чиновников. Секретарём обкома КПСС был А.Ф. Фёдоров, тот самый – дважды Герой СССР, командир партизанского отряда, секретарь подпольного Черниговского обкома. Вспыльчивый и жёсткий человек, и жёстко подбирал кадры.
«Конфликт» в классе сохранился. Новенькие подключались то к одной партии, то к другой и довольно активно участвовали в подпольных газетах.
Сколотились дружеские смешанные группки девочек и мальчиков. Вот только в нашей компании соотношение было явно не статистическое. Нас было 8 мальчиков, а девочек — 4-ре. Чаще стали встречаться по вечерам. Почти все дни рождений встречали вместе.
Ребята подтянулись, стали аккуратней, приоделись. Только я и Виктор Однаждов носили военную форму. Я, оставшуюся из госпиталя короткую, на ладонь ниже офицерского ремня, гимнастёрку с «петушком» сзади, позволительным только ветеранам. .Галифе, американские альпинистские ботинки, 44 размера с сантиметровым рантом на многослойной подошве и обмотки. Худющая, невыразительная, я бы сказал, даже смешная фигура. Бегать я не любил, гимнастикой и тяжелой атлетикой запрещал тренер. А гребля и, особенно, плавание вырабатывают длинные нерельефные мышцы.
Исчезли проблемы с канцелярской техникой. Книг- тетради остались в архиве, некоторые попали в школьный музей.
Жизнь в городе стала чуток легче, хотя цены на рынке росли непропорционально доходам. С приездом отца и в нашей семье появился, какой-никакой достаток. И даже скромные сладости – малай (лепёшки из кукурузной муки с сахарином), коржики из подсолнечной макухи с виноградной выжимкой и сахарной свеклой. Всё это пряталось в шкаф под замком и выдавалось, как премия за хорошее поведение и учёбу. Но мы с братом ухитрялись лакомиться, когда родителей не было дома. Из задней фанерной стенки вытянули гвоздики, так что бы го ручка могла просунуться в шкаф. Шкаф отодвигался, похищенное честно делилось.
В общем, 9-й класс не оставил каких-либо крупных событий, разве что, после сдачи экзаменов нас вызвали в военкомат и отправили в лагерь военной подготовки для допризывников. Жили в лесу за Цюрупинском в армейских палатках. Программа мало чем отличалась от курса молодого бойца. Мне было всё это несложно после службы в училище. За несколько дней до окончания курса я получил на манёврах в штыковой атаке «боевое» ранение — прикладом по голени. Нога распухла, посинела – воспаление надкостницы. В госпитале мне сделали первую мою операцию. Выкачали гной и обычным слесарным напильником почистили кость, зашили и отправили домой.

6. АТТЕСТАТ ЗРЕЛОСТИ.

1-го сентября 1946 года класс собрался со значительными потерями. Кто остался на второй год, кто уехал в разные, в основном военные, училища, кто вынужден был пойти на работу. Осталось всего 20 человек. Мы были первым послевоенным выпуском старейшего в истории города учебного заведения — школе №20 (ныне широкопрофильная гимназия 20), созданной на базе земской гимназии, открывшейся 14-го сентября (по новому стилю)1815 года.
В бывшем перед нами, 10-м классе осталось всего 5 человек. Экзамен на аттестаты зрелости они сдавали в школе №6. И там числятся выпускниками 1946 года.
Учебная нагрузка усилилась, т.к. многие во время войны учились не систематически. Поэтому по основным предметам повторялась программа 5-х-7-х классов. Приходилось заниматься много.
Сократились и развлечения, особенно компанейские вечеринки. Возможно, причина была не только в учёбе. Как говорят, началось парование – более близкие отношения с девушками. Пары предпочитали уединяться. А т.к. девушек (девочки действительно уже перешли в следующую категорию) на всех не хватало, «закоренелые холостяки» предпочитали свободное время использовать для спорта. Яхт-клуб пополнился гребным и парусным флотом. Там же была оборудована площадка для спортивного плавания на 4 дорожки с 10-метровой вышкой. Появилась возможность осваивать под контролем тренера марафонские дистанции – плавать в Цюрупинск и Гопри (около 30 км.). Да и школьный спортзал был полностью оснащён для тренировок по всем видам спорта.
О-о! Случайно вспомнилось одно интересное событие. Появилась возможность играть в пинг-понг. Это в то время, когда о нём ничего не знали, а оснащение было недоступно. Костин дядя, тот самый, что оставил ему браунинг и большую «трофейную» коллекцию хрусталя, прислал с Дальнего Востока Косте в подарок пинг-понговский набор с коробкой китайских мячиков в придачу. Для игры только у него единственного был большой стол. Как-то после уроков мы (я, Костя и Вовка Басс) решили поиграть на вылет. Всё, как обычно, не предвещало какой-либо беды. Но в один из моментов Костя отправил мяч на буфет. Володя поставил стул и решил достать его. Вдруг верхняя половина буфета наклонилась, дверцы распахнулись и оттуда «полился водопад хрусталя». Я не видел, пытался ли Володя восстановить шкаф, я любовался игрой заходящего солнца в сверкающем фейерверке хрустальных брызг. Последним, добивая случайно уцелевшие предметы, выпал тяжеленный шар, с впаянным внутри цветком. Он завершил феерию фонтаном разноцветных искр. Последствия, разумеется, последовали в самом худшем варианте. После этого игры в пинг-понг восстановились в других местах и гораздо позже.
Значительную часть свободного времени мы посвящали разучиванию танцев. Не тех, что были обязательными в школах и пионердворцах – народные, типа варшавянки, польки, па-де — патенер, па-де-глас, и т.п. А на посиделках были предпочтительней интимные – танго, фокстрот, слоуфокс, вальс и вальс-бостон (изредка контрабандные на танцплощадках). Иногда устраивали «рачники». Отец приобрёл лодку «каюк», По воскресениям ездили на рыбалку, одновременно устанавливая ловушки для раков. Набирали по несколько ведер. Вечером собиралась компания с пивом, раками, и, разумеется, с танцами.
Пожалуй, самое интересное – это финал учёбы – государственные экзамены на аттестат зрелости. Не знаю, кто и как готовился к первому — сочинение по русскому языку. Я же не без помощи отца, а он уже к тому времени увлёкся писательством, подготовил сочинение на вольную тему. Не смотря на то, что я очень рано начал читать и прочёл очень много, в том числе всю программную литературу, к сочинениям на специальные темы я не был готов. Сюжет моего сочинения был архи политическим. Эпилогом был портрет «дорогого друга, учителя и отца ВСХ трудящихся – И.В. Сталина». Глядя ему в глаза.… И далее о Победе, о тыле и фронте, о героях и героинях, о послевоенных достижениях и т.д. и т.п. Всё было проверено и написано без ошибок. Если бы не специальные листы бумаги со штампом и печатью, я бы просто сдал домашний вариант. Но пришлось переписывать и в результате оценка 5/3. За содержание отлично, за ошибки удовлетворительно. Как потом мне высказалась «Суворов», над текстом она даже пролила слезинку, и исправил кучу ошибок, какие только смогла.
Далее шли устные экзамены. Класс разделили на две группы: «до обеда» – самые грамотные и смелые, «после обеда» – слабаки, для которых от уставших экзаменаторов тройка обеспечена в любом случае. Я был во второй.
Совершенно случайно до прихода комиссии, я ткнул в замочную скважину свой ключ от квартиры. Дверь открылась. Быстро проверили оставшиеся билеты и распределили их. В темпе начали штурмовать теперь уже известные вопросы. Всё прошло удачно. Каждый получил, как минимум на бал выше ожидаемого.
Однако оказалось, что эта афера не осталась незамеченной. К следующим экзаменам Николай Иванович сообщал всем о способах раскладки билетов по порядку то сверху вниз, то по дугам, то по полосам. К остальным экзаменам мы готовили «свой» билет и рядом два «запасных». Все были в восторге от такой удачи и успешных результатов.
Разочарование наступило утром после торжественного вручения аттестатов, коллективной пьянки с танцами и играми и ночной прогулки на шаландах по Днепру. Уже на причале, перед отправкой по домам Николай Иванович сообщил, что все аттестаты уже были готовы до экзаменов. А экзамены были только проверкой пра-вильности решения учителей.
Мы потом долго обсуждали это заявление и пришли к выводу, что свежий воздух на реке его просто недостаточно протрезвил.

7. ПОСЛЕСЛОВИЕ.

Однако, несколько слов о первых прорехах в наших рядах.
Виктор Борисов, потерял в 1941г. отца на фронте, а мать в Могилёвском гетто. Воспитанник детского дома , 1944 года приёмный сын санитарного врача Херсонского морского порта, Невысокий энергичный крепыш, вспыльчивый, по любому поводу мог полезть в драку. Драчливость старался компенсировать боксом. В бою жёсткий,, упорный, безжалостный. В быту серьёзен, без чувства юмора. Шутить с ним опасно. Но друга вернее и надёжней найти трудно. С ним можно спокойно «идти в разведку». Он был своеобразно талантлив, если не гениален – уникальный полиглот. Но ко всем остальным предметам абсолютно равнодушен. С единственной пятёркой по немецкому языку и четвёркой по украинскому, его «тянули» до девятого класса. Из-за драки в школе получил по дисциплине тройку и остался на второй год. Не смотря на это, он остался в нашей компании. Мы активно помогли ему не только успешно усвоить программу девятого класса, но, хоть и скромно, получить аттестат зрелости. В 48-м он успешно поступил в Одесский медицинский институт. Первый семестр мы жили с ним в одной квартире у старой полячки и спали в одной двуспальной кровати. Частенько приходилось ночью просыпаться вытаскивать из-под себя кости. Через две недели он свободно разговаривал с хозяйкой на польском языке на всевозможные темы и распевал с ней польские песни. Свободное время мы проводили у Бори Ритцика. У него был, дефицитный по тому времени, радиоприёмник. Чем бы мы ни занимались, Витя только сидел возле него и слушал передачи на иностранных языках..
Экзаменационную сессию первого семестра он завалил, получив единственную пятёрку по латинскому языку и зачёт по анатомии скелета. Из института его отчислили. Буквально через месяц мы узнали, что он попал в психбольницу. Оставшись дома Олин, он собрал все газеты, бумаги и всё, что горит, подсунул под шкаф и поджог. До пожара не дошло, охрана порта сразу заметила дым. На все вопросы Витя отвечал только одно, за ним следит иностранная разведслужба, а в шкафу прятался шпион..В конечном итоге, на почве мании преследования он заболел шизофренией. Периодически за спокойное поведение его отпускали домой, но ненадолго. Первый раз он нанёс тёте тринадцать ножевых ранений перочинным ножом. Второй раз нанёс тяжелые повреждения случайному прохожему. После этого он стал постоянным очень агрессивным пациентом психушки и в 1952 году погиб там в драке.
Виктор Однаждов появился у нас в 9-м классе. Война застала его в Одессе. Он участвовал в подпольной, катакомбной войне. В одной из операций он доставил какие-то документы через линию фронта и остался в армии. Прошёл всю войну, закончил её в Кенигсберге. Дослужился до лейтенанта. Получил несколько ранений, демобилизован, как инвалид 20-й группы. К нам он попал после выписки из военного госпиталя. Высокий, красивый блондин. Дружеских отношений ни с кем не заводил, всё-таки на 5 лет старше. Учился азартно, напористо, просиживал много времени в библиотеке, штудируя забытые программы. По-моему, он тянул на медаль. С ним расстались буквально через несколько дней после выпускного бала. По свидетельству Юлия Гойфмана, с которым Виктор был в приятельских отношениях, Виктор был страстно влюблён в Ларису-крысу (и не он один, было по кому сохнуть) попросил её руки и сердца. Получил отказ. Как он достал из сейфа мелкокалиберную винтовку, осталось тайной за семью печатями. Уже остывшее тело нашли под тополем с просреленой головой. Винтовку он заклинил между ветками, На курок нажал обломком ветки. Похоронили его за государственный счёт, тихо, неофициально, как тогда хоронили самоубийц. Тем более что никаких родственников и, кажется, друзей не оказалось..
Преждевременно и трагически погиб рубаха – парень, красавец, мечта девушек, хороший наш друг, единственный щирый военский украинец с военного форштадта Михаил Плужник. Да-да, тот, с которым мы пиратствовали. После школы он поступил в Бакинское высшее мореходное училище. На втором курсе в 1949 году в походе на парусном шлюпе он упал с мачты и разбился о палубу.
Ну и, наконец, судьба Виктора Зеброва. Очень даже непонятного парня, с протезом правой ноги. Старше нас лет на пять. Малообщительный. Числился инвалидом войны, но, в отличие от фронтовиков, к которым я причисляю и себя, ходил в цивильной одежде. Всё время вёл весьма скромно. Активно, практически, ни в одном школьном мероприятии не участвовал. Числился отличником и тянул на медаль. В более ни менее близких отношениях был только с Юрой Повхом, внешне диаметральным человеком. Виктор высокий, подтянутый симпатичный, представительный, серьёзный мужчина. Юра старше нас на пару лет. Низкорослый, мешковатый увалень. Дисциплинированный, типичный хорошист.
Вечером, накануне первого выпускного экзамена Виктор готовился к сочинению в городской библиотеке. По рассказу директора библиотеки Мэри Семёновны, бывшей довоенной моей классной руководительницы, поздно вечером, буквально перед закрытием к ней подошли двое мужчин. Предъявили удостоверения и попросили показать Виктор Зеброва. После чего они подошли к нему и попросили следовать за ними. Один шёл впереди, второй следом за Виктором. Тетрадь и книги остались в архиве библиотеки. Отсутствие Зеброва на экзамене удивило всех. А дальше пошли слухи. Зебров якобы остался в Херсоне и служил полицейским. При освобождении города то ли добровольцем, то ли неофициально примкнул к советской армии. Воевал, потерял ногу. Вернулся в Херсон и был узнан кем-то пострадавшим от него. В действительности никакой официальной информации не было. Снова Виктор Зебров появился в Херсоне в середине пятидесятых годов прошлого века. Успешно окончил Херсонский педагогический институт, но работу с такой биографией не нашёл. Спился. Его тело нашли под забором. Похоронен, как и его тезка – незаметно.
Большинство однокашников были успешными. Почти все получили высшее образование и сделали неплохую карьеру. Почти все евреи, кто раньше, кто позже уехали или остались за границу Кто в США, кто в Израиль, кто в Прибалтике.
В 1977году в настоящем здании бывшей и нынешней гимназии впервые и в единственный раз на тридцатилетие выпуска собралось всего 9 человек. Был трога-тельный приём с небольшим концертом , вкусным ужином. Из старых учителей осталась только , Лариса Пилипенко. Тепло вспоминали и учителей и однокашников. Незаметно пролетело более пяти чесов. Каждый оставил в школьном музее подарок. Кто образцы продукции их предприятий, кто подборки фотографий, кто свидетельства об изобретениях, кто копии свидетельств научных достижений. Я отделался выставочным стендом почтовых марок, посвящённых Херсону и области.
Конечно, было бы интересно хоть немного рассказать о судьбах всех нас. Но для этого придётся писать огромный многотомный роман, т.к. информация о большинстве судеб выпускников «Первого послевоенного выпуска 1947 года», автору не известна. И придется писать не то, что было с каждым из нас реально, а что могло бы быть. Но это будет уже совсем другая история.
«Иных уж нет, а те далече…» — известно, что Новый 2013 год встретили всего 4 ветерана догожителя: Костя Ставицкий, Шура Ходорковский и Ваш покорный слуга — в Израиле. Роман Очаковский — в Латвии.

Январь, 2013г. Израиль. Хадера. Генрих Фогель.

          Прощальный вечер  август 1947г  /слева направо: 1-й ряд: Виктор Борисов,Костя Ставицкий                                  Боря Ритцик  Володя Басс.                                2-йряд: Лиля Ярхо, Шура Ходорковский./

Прощальный вечер август 1947г /слева направо: 1-й ряд: Виктор Борисов,Костя Ставицкий Боря Ритцик Володя Басс. 2-йряд: Лиля Ярхо, Шура Ходорковский./

     Школа №20 им. Б.ЛАВРЕНЁВА. Тридцать лет спустя. 1977год.  /На заднем плане Г.Фогель перелаёт в музей школы коллекцию марок.  Рядом (пьёт)кандидат СХ наук Эрик Бенюх,На переднем плане Юлий Райзер./  /

Школа №20 им. Б.ЛАВРЕНЁВА. Тридцать лет спустя. 1977год. /На заднем плане Г.Фогель перелаёт в музей школы коллекцию марок. Рядом (пьёт)кандидат СХ наук Эрик Бенюх,На переднем плане Юлий Райзер./ /

Вы можете пропустить чтение записи и оставить комментарий. Размещение ссылок запрещено.

1 комментарий к записи “«Хроника одного класса»”

  1. Марина:

    Спасибо, прочитала на одном дыхании. Почему-то стало очень грустно.Жаль, что не успела записать истории своих родителей — сначала было не интересно, а когда стало интересно, уже некого было спросить.

Оставить комментарий

Thanks: Braintreeband